Статьи
2020
«Семейная православная газета», март Март, 24, 2020

Мы продолжаем публиковать отрывки из новой книги Наталии Голдовской «А поговорить?..», где рассказывается о встречах и открытиях на пути в вере (начало в № 7 за 2018 год).

ЗНАКОМСТВО ПО КНИГЕ

Увидела книгу воспоминаний Анатолия Борисовича Свенцицкого. Меня заинтересовала фамилия: у Пастернака в романе «Доктор Живаго» одна глава называется «Ёлка у Свентицких». Всего одна буква изменена. Значит, это была знаменитая рождественская ёлка.

Прочитала книжку. Свенцицкий родился в 1921 году в верующей семье — и никогда не терял веры. В его воспоминаниях — целая эпоха. Связь времён. Конечно, мне захотелось пообщаться с автором. И я почти не удивилась, когда на каком-то ближайшем мероприятии мне указали на высокого седого человека:

— Вы его знаете? Это Свенцицкий.

Оставалось только подойти к нему и договориться об интервью. Анатолий Борисович откликнулся охотно. Сказал неожиданно весело:

— Но только я ложусь в больницу! Приезжайте ко мне туда.


читать далее:
Через пару дней я стояла в больничном вестибюле. И вдруг увидела своего соседа по даче — молодого врача:

— Алёша, здравствуйте!

Он смотрел на меня настороженно:

— Вообще-то меня действительно зовут Алексей. А вы кто?

Вот это да! Называю своё имя. Пароли. Явки. Не узнаёт! Неужели мы так меняемся на природе?

— Ну хоть помогите мне найти Свенцицкого, — прошу безнадёжно. — Я к нему.

И ведь помог! С Анатолием Борисовичем мы вышли в больничный садик и зашагали по дорожке. Диктофон я, конечно, включила.



«ВСЁ ТВОЁ СЧАСТЬЕ В МОСКВЕ…»

Маленький мальчик гулял с мамой по Арбату.

— Какой красивый храм! — сказала мама.
— Нет, — ответил трёхлетний малыш.— Вот красивый!

И указал на церковь Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах. Внешне она напоминала костёл. И то ли сказались польские корни, то ли предчувствовал крошечный человек, что его жизнь будет связана с этим храмом. Пройдёт много лет, и заслуженный артист России Анатолий Борисович Свенцицкий станет тут старостой, будет почти десять лет бороться за возвращение здания Церкви.

В декабре 2001 года, в день памяти святителя Спиридона, там прошло первое Богослужение. А в конце апреля Анатолию Борисовичу исполнилось 80 лет. Но он как-то благополучно упустил из вида эту дату:

— Раньше больше праздновали именины! — объяснил мне. — Ну, может быть, осенью отметим…

Ему и правда — недосуг. Он выступает с сольными поэтическими концертами, пишет ещё одну книгу воспоминаний. В храме дел полно. Анатолия Борисовича приглашают на разные встречи. Ждут от него рассказов о том, как жили раньше верующие.



БЫЛОЕ

У него богатейшая родословная: графы, дворяне. Дед и отец — юристы, присяжные поверенные. Бабушка по отцовской линии тоже начинала в этой профессии.

— Но царь Николай II увидел её — и издал указ, запрещающий женщинам подобное служение, — смеётся Анатолий Борисович. — Уж очень красивой она была.

Революция 1917-го года лишила семью всех проблем с нажитым капиталом. Вместе со слугами сидели в одной комнате — в холоде и голоде. И тут к отцу зашёл знакомый большевик:

— Иди складом заведовать, комиссаром тебя сделаем.

— Да вы ж меня расстреляете!

— Ну, ты подумай!

Что тут было думать? Жить надо. И превратился юрист в начсклада. Первое время ходил молча, приглядывался. А у народа с перепугу сложилось мнение: уж больно строг! И, надо сказать, в складском деле Борис Павлович преуспел, как и в юриспруденции: стал профессором Плехановского института, написал немало научных трудов.



ВОСПИТАНИЕ

— Папа меня интересно воспитывал, — вспоминает Анатолий Борисович.— Я в детстве очень любил сыр. Он меня звал Вороной. И вот вечером положит мне на столик возле кроватки кусок сыру и говорит: «Толенька, ты на ночь не ешь, съешь утром. А если сейчас съешь, значит, ты не мальчик, а киска!»

И у ребёнка развивалась сила воли, которая ему потом в жизни очень помогала.

Однажды родители взяли Толю с собой в гости и строго-настрого приказали весь вечер вести себя тихо, есть, что подают. Посадили ребёнка за отдельный маленький столик, а сами за большим столом увлеклись ужином и разговорами. Стали собираться домой — и вдруг Толенька разрыдался во весь голос. О нём забыли. Он был голодный. Но всё вытерпел.

Когда ему было лет десять, ночью раздался звонок в дверь. Пришли арестовывать отца. Мальчик обхватил его ноги, кричал, просил оставить ему папу:

— Лучше маму заберите!

Она потом всю жизнь этому удивлялась. Анатолий Борисович — тоже. Но умел посмеяться над собой.

Крестил Толю дядя — протоиерей Валентин Свенцицкий. Это был человек выдающийся: прекрасный писатель — сначала светский, а после принятия сана — церковный.

Отец Валентин — духовное чадо преподобного Анатолия Оптинского (Потапова). Вероятно, племяннику дали его имя. Тогда в святцах значилось несколько Анатолиев: мученик, преподобный, патриарх.

— Дядя Валя выбрал мне в покровители патриарха Константинопольского,— смеётся Анатолий Борисович.— И вообще мне прочили архиерейское будущее. Но я сан не принял. Мне нравилось проповедовать. Разве тогда это было можно? А где-нибудь на кладбище служить я не хотел.

Вопрос, кем быть, по существу перед ним не стоял. Юристом? Но какие юристы в конце 1930-х годов? Оставалось одно — идти в актёры.



ЛЕКАРСТВО ОТ УНЫНИЯ

Анатолий Борисович поступил в театральное училище. Художественный руководитель Малого театра Константин Александрович Зубов очень любил талантливого студента и тоже интересно воспитывал.

— На втором курсе я как-то стою у окна, а он идёт по коридору: «Толь, что это у тебя такой грустный вид?» — «Настроение, Константин Александрович, грустно-лирическое». — «В 19 лет не может быть плохого настроения! Знаешь что? Вот тебе задание. Ты завтра утром на занятия не приходи, а к одиннадцати часам (только не опаздывай!) поедешь на Ваганьковское кладбище. И сразу — в храм. Сорок пять минут там находишься — и сразу на Ваганьковский рынок. Все свои ощущения мне потом доложишь!»

— Я, конечно, в одиннадцать приехал на кладбище, — вспоминает Анатолий Борисович. — Вошёл в храм. Там стоят семнадцать гробов. Плач, скрежет зубовный. Выходит всклокоченный обновленческий священник. Такие у них батюшки были, что, если вечерком в переулке встретишь, испугаешься. Я простоял отпевание. Потом выхожу — и сразу на рынок. А день был довольно пасмурный. Вдруг солнышко вышло. И мной овладела такая радость жизни! Я был готов каждую продавщицу лобызать.

На другой день художественный руководитель спросил:

— Ну как? Побывал?

— Побывал,— сказал Свенцицкий.

— Будет плохое настроение — повтори!

Но он не повторял. С тех пор с ним никогда не случалось приступов уныния.



ВОЙНА

В двадцать лет Свенцицкий ухаживал за красавицей полячкой. 21 июня ехал с ней в метро, и она сказала:

— Говорят, война будет…

— Что ты! — авторитетно возразил юноша.— У нас ведь договор с Германией!

А наутро папа ушёл в магазин — он сам закупал продукты для семьи. Возвращается:

— Что вы спите? Война!

Анатолий Борисович тоже считается её участником — как вольнонаёмный. Артистов «императорских» театров — Большого, Малого, МХАТа — в армию не призывали. Даже не «уплотняли»: они жили в своих многокомнатных квартирах с царских времён.

Вместе с фронтовым филиалом Малого театра Анатолий Борисович ездил выступать на фронт. Сначала — в Химки. Там уже лежали трупы. Потом — даже под Минск.

— Впечатление было страшное, — вспоминает он. — Конечно, одно дело — идти в бой на смерть, а работать во фронтовом филиале Малого театра — совсем другое. Но выступать перед ранеными очень тяжело. Особенно в челюстных госпиталях. Ты, полный сил, выходишь на сцену, а перед тобой сидят молодые люди без лиц, под марлевыми повязками!



ЖЕНИТЬБА

В 1947 году Анатолий Борисович женился на Ирине Васильевне Костровой. Тоже актрисе. Константин Александрович Зубов решил и её взять в Малый театр.

— Бесполезно! — заявил Свенцицкий.

— Почему?

— Анкетные данные! Отец считается белогвардейцем.

— Да, долго ты искал! — саркастически сказал Зубов.— И наконец нашё-о-ол! Только не расписывайтесь!

За брак с дочерью белогвардейского офицера можно было попасть в места весьма отдалённые. Они венчались, а зарегистрировались уже много лет спустя.

По натуре своей Анатолий Борисович — гастролёр, премьер. Он много ездил. Всю страну повидал. Переиграл самые интересные главные роли. В 1957 году у него появилось желание перейти в Александринский театр в Ленинграде.

— Я безумно хотел в Питер,— рассказывает. — Город мне нравился. Александринский театр — ещё помпезнее Малого. Я любил такое. Приехал туда. Вечером после спектакля вернулся к себе в гостиницу — и даже не успел заснуть. Вижу: кто-то волосами склоняется к моему лицу и рыдает. Мне кажется, что это Богородица. Говорит: «Всё твоё счастье — в Москве. Ты сюда переезжать не должен. По какой улице ты первый раз шёл?» — «По Владимирской». — «Там есть храм, сейчас осквернённый. Со временем откроется». И исчезла.

Утром Анатолий Борисович отправился в Никольский собор. Было 8 сентября — день Сретения Владимирской иконы Божией Матери. А он не знал, что эта икона — покровительница Москвы. И стоит она на аналое в центре храма. А хор поёт: «Днесь светло красуется славнейший град Москва…»

Пришёл Анатолий Борисович в театр, там говорят: надо подождать вакансии. И он вернулся домой — к счастью, которое его здесь ожидало.



СОЛИСТ

Как-то на сцене он опустился на колени — и не смог встать. Так проявила себя болезнь ног, которая осталась с ним на всю жизнь. Что было делать? Свенцицкий ушёл из Малого театра — в Москонцерт. Стал выступать с сольными поэтическими программами. И супругу за собой повёл.

Читать стихи он мог бесконечно. Его концерты никогда не бывали короче двух часов. И зрители не шушукались, не расходились. Слушали, затаив дыхание.

Однажды с друзьями и женой Анатолий Борисович был за городом. Гуляли по лесу. И вдруг ему стало плохо. Друзья уложили Свенцицкого на поваленное дерево, а сами кинулись в деревню вызывать «скорую помощь». Возвращаются. Анатолий Борисович лежит и читает стихи. Он уже забыл, что ему было плохо.

Как-то Свенцицкому делали операцию на ноге. Ирина Васильевна была в больнице, очень волновалась, молилась. Открылась дверь операционной. Медики со счастливыми лицами вывезли на каталке Анатолия Борисовича.

— Чему вы радуетесь? — удивилась Ирина Васильевна.

— Никогда у нас не было такой операции. Больной всё время читал стихи.



СТАРОСТА

Анатолию Борисовичу было лет семьдесят, когда он тяжело заболел воспалением лёгких. Надежд на выздоровление не было. А в детстве он видел патриарха Тихона. И вот в больнице является ему святой патриарх, говорит:

— Ты не умрёшь. Тебе ещё надо сделать главное дело твоей жизни.

К удивлению врачей, Свенцицкий пошёл на поправку. И вскоре стал заниматься этим главным делом — возвращением Церкви храма Успения Божией Матери на Могильцах. Здание почему-то числилось снесённым.

— Что-то тёмное делалось в нём в советские годы. Теперь это кажется сном: то ли было, то ли не было? — улыбается Анатолий Борисович.

Ему звонили, угрожали, что убьют. Ирина Васильевна боялась, плакала, вставала перед ним на колени:

— Толюша, оставь это дело!

Но он говорил:

— Как?! Я не восстановлю храм своего детства? Пусть убивают.

Наконец состоялось первое Богослужение. И Анатолию Борисовичу приснился священник отец Феодор, который был последним настоятелем прихода.

— Как я рад вас видеть здесь! — воскликнул во сне Свенцицкий.

— А я отсюда никогда не уходил, — прозвучало в ответ.

Удивительные слова! Они неразрывно связывают нас с вечностью и вечность — с нами.

Храм Успения Божией Матери на Могильцах — ровесник Пушкина: построен в 1799 году. Раннюю историю храма в прошлом веке написал отец Феодор. А новую — пишет Свенцицкий.



ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Новые люди пришли сейчас в Церковь. Мы не знаем традиций. Всё начинаем сначала. И Анатолий Борисович рассказывает:

— Раньше в центральных московских храмах никого в платочках не было. Арбатские дамы ходили на богослужения в шляпках. А теперь не всякий настоятель в шляпке пустит.

И от души хохочет. Что делать? Бабушки, которые в советские годы сохранили для нас хоть какую-то традицию, пришли в основном из деревень. И принесли в Москву свои обычаи и одежды.

— И меня тут как-то за руку поймали, — улыбается Анатолий Борисович.— Привязалась тётка какая-то: не так крестишься! Пошёл к духовному отцу. Он говорит: «А ну, перекрестись!» Я перекрестился. «Правильно ты всё делаешь».

Ну, если уж Свенцицкому терпеть приходится!..

…Мы шагали и шагали по дорожкам больничного сада. Вдруг Анатолий Борисович остановился:

— У нас большая разница в возрасте, но я предлагаю вам дружбу.

Вот как Бог посылает людям друзей!

Осенью мы отметили юбилей Свенцицкого. Он устроил большой творческий вечер в Центральном доме работников искусств. Анатолий Борисович читал стихи. Трогательно и нежно подарила цветы супругу Ирина Васильевна Кострова.



В СЕМЬЕ СВЯЩЕННИКА — БАБУШКА «РЕВОЛЮЦИЯ»

Анатолий Борисович прекрасно помнил своего дядю протоиерея Валентина Свенцицкого. Отец Валентин учил племянника:

— Жить надо по правде и совести. А главное — стоять на своих убеждениях.

И добавлял, глядя на советскую действительность:

— Совесть у вас будет растяжимая…

В самом начале ХХ века он издавал журнал вместе с Валерием Брюсовым. Дружил с Андреем Белым. Много путешествовал, писал, печатался.

В 1917 году принял сан. Рукополагал отца Валентина митрополит Вениамин (Казанский), будущий священномученик. Происходило это в Петербурге, в Свято-Иоанновском монастыре. Возле мощей святого праведного Иоанна Кронштадтского.

Дальше была служба военным священником в добровольческой армии. Когда армия покинула Россию, отец Валентин вернулся в Москву. Формального повода жить здесь у него не было. И 1 апреля 1921 года он поступил в Московский университет, который в своё время не окончил. В 40 лет — на первый курс факультета общественных наук.

Революция, гражданская война резко прошлись по судьбам людей. В одной семье были красные и белые, верующие и атеисты. И ничего, уживались.

Супруга отца Валентина — родом из Сухуми. Дочка священника.

— А маму её у нас звали бабушка Революция, — рассказывал Анатолий Борисович. — За помощь большевикам в Сухуми она была награждена орденом Красного Знамени. Ей дали хороший паёк, а муж-священник даже не имел продовольственных карточек.

Аресты и ссылки выпали на долю духовенства 20-х годов. Отца Валентина сослали в Среднюю Азию. Там он тяжело заболел. Требовалась операция. И родственники хлопотали за него.

Дошли до Смидовича, занимавшего очень высокий пост в коммунистической партии.

— Удивительно, но он разрешил привезти отца Валентина в Москву, — вспоминал Анатолий Борисович. — Тётя так этому обрадовалась, что спросила: «А может, вы позволите ему какое-то время пожить в Подмосковье, восстановить силы?» Тогда Смидович, глядя на неё стальными глазами, медленно разорвал разрешение. Это был смертный приговор.

Священник скончался 20 октября 1931 года в деревушке недалеко от Тайшета. По непонятным причинам его разрешили похоронить в Москве. Два месяца гроб с телом везли в столицу. Прибыл он шестого ноября, в связи с революционными праздниками родственникам выдан восьмого.

Когда гроб вскрыли, тело отца Валентина оказалось нетленным. Даже ногти на руках — розовые.

Книги священника стали издавать в 1990-х годах. Их читают и перечитывают. Ими вдохновляются. По ним учатся. Хранят благодарную память об авторе.


Наталия ГОЛДОВСКАЯ
«Семейная православная газета», Январь, 29, 2020

Ирина Васильевна Кострова — заслуженная артистка России, ветеран войны и труда.
Как-то я позвонила ей в День Победы — поздравить. А в ответ она прочитала мне стихи Юлии Друниной:

Мы стояли у Москвы-реки,
Тёплый ветер платьем шелестел.
Почему-то вдруг из-под руки
На меня ты странно посмотрел —
Так порою на чужих глядят.
Посмотрел и улыбнулся мне:
— Ну, какой же из тебя солдат?
Как была ты, право, на войне?
Неужель спала ты на снегу,
Автомат пристроив в головах?
Понимаешь, просто не могу
Я тебя представить в сапогах!..
Я же вечер вспомнила другой:
Миномёты били, падал снег.
И сказал мне тихо дорогой,
На тебя похожий человек:
— Вот, лежим и мёрзнем на снегу,
Будто и не жили в городах…
Я тебя представить не могу
В туфлях на высоких каблуках!..


читать далее:
СПАСИБО, РОДИНА!

Ирина Васильевна Кострова окончила школу в 1941 году.

— Двадцать первого июня у нас был замечательный выпускной, — вспоминала она. — Мы танцевали на Красной площади. А утром началась война.

У них был большой класс — сорок восемь человек. И все отправились в военкомат проситься на фронт. Ирину не взяли — из-за юного возраста. Но возраст не помешал ей рыть окопы, ездить на лесозаготовки. Она отморозила ноги, развилась гангрена.

После лечения девушку направили на курсы медицинских сестёр. Это было серьёзное испытание для неё. В подвале училища препарировали вшивые трупы. Вонь стояла страшная! Но она выдержала и это. Потом работала в госпитале.

— В войну я думала: «А зачем вообще нужны продукты? Хлеб есть — и достаточно». Мы ходили в штопаных чулках, но были романтиками. Мечтали найти место в жизни и совершенно не мечтали о деньгах. Умели дружить, помогали, верили друг другу.

И она снова читала стихи Юлии Друниной:

Ах, детство!
Мне, как водится, хотелось
Во всём с мальчишками
Быть наравне.
Но мама с папой
Не ценили смелость:
«Ведь ты же девочка! —
Твердили мне. —
Сломаешь голову,
На крыше сидя.
Бери вязанье
Да садись за стол».
И я слезала с крыши,
Ненавидя
Свой женский слабый,
Свой прекрасный пол.
Ах детство!
Попадало нам с тобою —
Попрёки матери, молчание отца…
Но опалил нам лица ветер боя,
Нам ветер фронта опалил сердца.
«Ведь ты же девочка», —
Твердили дома,
Когда сказала я в лихом году,
Что, отвечая на призыв райкома,
На фронт солдатом рядовым иду.
С семьёй
Меня Отчизна рассудила —
Скажи мне, память,
Разве не вчера
Я в дымный край окопов уходила
С мальчишками из нашего двора?
В то горькое,
В то памятное лето
Никто про слабость
Не твердил мою…
Спасибо, Родина,
За счастье это —
Быть равной
Сыновьям твоим в бою!



В АРТИСТКИ


— В войну в Москве все-таки оставалось одно театральное училище, — рассказывала Ирина Васильевна. — И в 1943 году я пошла туда поступать — с длинной косой, во фланелевых туфельках. А мне говорят: «Всё, вы опоздали! Уже записано 600 человек». Я умоляла: «Запишите меня! Может, кто-нибудь умрёт, кто-нибудь не придёт…» Ни за что не соглашались! Но я так пристала…

Через три дня она сдавала экзамен. Кто-то всё-таки не пришёл.

— И меня одну только приняли с первого тура.

Ирина Васильевна читает стихи Анны Ахматовой:

А вы, мои друзья последнего призыва!
Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.
Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,
А крикнуть на весь мир все ваши имена!
Да что там имена!
Ведь всё равно вы с нами!..
Все на колени, все!
Багряный хлынул свет!
И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами —
Живые с мёртвыми: для славы мёртвых нет.

— А ведь это наш бессмертный полк, — замечает Ирина Васильевна.

Сорок восемь человек было в её классе. С войны вернулись только три мальчика. Три воина-победителя.



НОВЫЙ СПЕКТАКЛЬ


— Наше поколение — особое поколение, — уверена Кострова. — Мы терпели всё — холод, голод, тяжёлый труд. Главное для нас было — строить жизнь.

Это творческое созидание жизни, интерес к каждому дню всегда были в Ирине Васильевне и её муже — заслуженном артисте России Анатолии Борисовиче Свенцицком (Царство Небесное ему!).

Ирина Кострова подготовила новый поэтический моноспектакль «Судеб скрещенье». Помните у Пастернака: «судьбы скрещенье»? А тут — во множественном числе. Актриса через стихи посмотрела на жизнь известных поэтов: Каролины Павловой и Адама Мицкевича, Мирры Лохвицкой и Константина Бальмонта, Марины Цветаевой и Владимира Маяковского, Анны Ахматовой и Александра Блока.

Премьера моноспектакля состоится в Московском городском доме учителя 26 февраля (ул. Пушечная, 4, стр. 2). За роялем будет молодой пианист Игорь Полтавцев.

Каждый разговор с Ириной Васильевной — это встреча с человеком богатой души. Она знает множество стихов — и всякий раз дарит их мне. Вот и теперь читает строки Максима Геттуева:

И рядом со мною
В сполохах розовых,
Навечно к груди прижав автомат,
На людных дорогах
В шинелях бронзовых
Солдаты бронзовые стоят.

Семьдесят пять лет назад окончилась война. На земле сменилось несколько поколений. Но прошлое с нами. Это наше достояние — и мы не хотим с ним расставаться. Оно настраивает нас на созидание.


Наталия ГОЛДОВСКАЯ